С чего мы решили, что эдакая форма либерального демократизма должна сохраняться и удерживаться? Почему именно реакционная критика вылядит сегодня единственной допустимой? Не стоит ли нам, наконец, радикально переосмыслить либеральную парадигму? Я утверждаю, что именно эта форма демократизма сегодня воспроизводит политическое бессилие масс.

Речь пойдёт не о морализаторстве, установлении новых цензов или толпах черни, стремящейся разрушить наше государство. Объект нашей критики — это форма современной либеральной демократии в национальном государстве, критиковать которую необходимо не для нападок на власть народа, а для понимания, почему сейчас оно всё чаще становится пустой процедурой.

Посмотрите вокруг: кризис если не демократии, то уж точно либерального демократизма, фиксируется везде, где только возможно. От Сан-Франциско до Москвы можно увидеть всеобщую деполитизацию и политической апатию, цинизм и популизм, падающую явку и внепарламентские протесты. Правые объяснят это «невежеством масс», «вмешательством извне», «инфантильностью», мы же смеем предположить: проблема в институте, не дающим ни представительства, ни ответственности, ни политического выбора.

В этой статье, следуя заветам критики либерализма от некоего Валлерстайна под редакцией малоизвестного публициста Кагарлицкого, левая критическая перспектива совершит наглую атаку на зияющие высоты утопии «универсального политического участия». В этой статье автор постарается избежать утопизма, лишь критикуя беспощадно всякое проявление естественной метафизики «политической природы человека». В этой статье разберёмся, как демократизм бывает антидемократичен, почему на самом деле социализм не умер 36 лет назад, а главное, что надо сделать, чтобы научиться мечтать.

Как мне кажется, мы давно должны были сделать что-то наподобие этого. Статью не рекомендуется читать только двум категориям лиц: ортодоксальным марксистам и работникам центра «Э». На всякий случай скажу, что текст не призывает к насильственному свержению трёх законов диалектики и не разжигает внутриклассовые конфликты.

Приятного чтения.

Современная демократия, подчас, вызывает вострог у приехавшего со стороны наблюдателя. Вспомнить только серию роликов Андрея Рудого о том, что во Франции вот вот случится революция сразу после его переезда [1]. Оказавшись в демократической стране, человек видит вокруг себя массовую, несогласованную и истинно оппозиционную гражданскую активность. Профсоюзные шествия, митинги и демонстрации на площадях столиц. Речи, браввирующие с телеэкранов и баррикад. В этой ситуации, особенно после долгого опыта меланхоличной деполитизации, действительно ощущаешь ход истории, а значит и её локомотив — революцию.

Современная демократия почти всегда отождествлена с либеральными демократиями Европейского Союза и чуть чуть в меньшей степени Северной Америки. При описании демократичной системы, а особенно при противопоставлении оной авторитаризму или уж тем более тоталитаризму, берётся пример именно европоцентрический. Спасибо постгуманистической традиции, что демократизм Западной Европы больше не является демократизмом белого образованного мужчины средних лет. Теперь, как-будто бы любой, посетивший эту страну, спокойно может стать частью этого всеобщего экстаза.

Демократия всегда предполагает массовую политику. Она приводит свои массы на площади 1 мая, из-за большой забастовки или для оглашения важного правительственного решения. Однако проблема такой формы обнаруживается сразу, как мы пытаемся её определить в отношении к недемократичной форме: тоталитаризм точно так же приводит массы в политику.

1-майская демонстрация — это явление как чисто позднесталинского периода, так и французского протеста при Макроне. Политические партии (или, как абсолютное выражение партийности — политическая партия) играют огромную роль в управлении страны и там, и тут. Митинги, шествии, демонстрации, браввады на площадях — всё это в точности копирует друг друга, маскируясь под демократию в случае тоталитаризма и маскируясь под тотальность в случае демократии (группа митингующих пытается представить себя как всеобщий народ, вольный диктовать свою волю всей правительствующей системы).

Агитацию прийти на всеобщие выборы мы можем увидеть как в формате благого либерального пожелания, так и в формате сталинского плаката.
Демократизм и тоталитаризм имеют одинаковый инструментарий возможного политического участия гражданина. Вступить в профсоюз, движение, стать partei genosse можно и там, и там.

Но вы, наверняка, уже почувствовали разницу. Как на старой антисоветской карикатуре, в тоталитаризме первомайскую демонстрацию ведут офицеры полиции, а состав участников определяют заранее в приказном тоне. В тоталитарной системе профсоюз охватывает всех работников предприятия, отрасли, страны, формируя их них огромную корпоративную машину. В тоталитарной системе нет выбора не-участвовать, ты обязан слушать и поддерживать своего любимого агитатора. Отсюда возникает известнейшая логика тотального участия как оправдания политических репрессий, о которой писал Славой Жижек в «13 опытах о Ленине» [2]:

Здесь можно вспомнить ещё одного тоталитарного автора: Антонио Грамши. В его тексте «Я ненавижу равнодушных» [3] мы читаем:

Ключевое смещение в чисто психоаналитическом смысле между формами демократизма и тоталитаризма находится не в участии, а в возможности не-участия. В демократии никто не тронет тебя, по крайней мере не должен трогать (этому и будет посвящён текст далее), если ты выберешь «не выражать свои взгляды и убеждения» индивидуально или совместно с товарищами. Демократию отличает от тоталитаризма не политический состав участвующих в шествии с флагами и транспарантами, а бесконечная масса пассивных, выбравших сегодня посидеть дома не по уважительной причине.
Таким образом, можно дать вполне чёткое определение демократическому режиму. Он представляет из себя совокупность институтов не-участия, гарантированно позволяющих субъекту отказаться без санкций. Это отличает демократический режим от всех других, а потому может быть его определением. А вот явка 90%, 100% - явный признак тоталитаризма.
Демократия определена именно возможностью не-участия, выхода. Как писал Ж. Деррида в «Разбойниках» [4], анализируя прекрасный процесс добровольного самоупразднения демократии в Алжире:

И именно тут мы достигаем того трагического невроза, который разит нас всех наповал при помышлении подобного.

Помните ли вы 2022 год? Все мы пережили тогда ужасающих масштабов историческое событие, но сейчас отвлечёмся на его дискурсивное отражение. Некоторые известные, но по большей части аполитичные «лидеры мнений» 24 февраля так же, как и мы с вами, ужаснулись происходящему. Один из таких людей — Кучера — даже рассказывал подобную историю у иноагента Дудя [5]. Но позже почему-то некоторые из них услышали в свой адрес обвинения в том, что происходящее — следствие и их выбора тоже. Мол, вот этот вот конкретный Иван из города Тверь виноват, что «хмурые дядьки: государства, корпорации» перешли границу с соседним государством. Логика таких обвинений была непробиваема: Путина действительно избрали на «всеобщих, равных и прямых выборах при тайном голосовании», а затем действительно оставили дело так, как оно есть.

Скажу вам ужасную вещь, украинские националисты из твиттера в чём-то правы. Логика у них тоталитарна, легко увидеть здесь брехтовское «чем более они невиновны — тем более они путинисты». Но эта тоталитарность оправдывается вполне действительным фактом: их логика исходит из того, что в России существует всеобщее избирательное право. Всеобщее избирательное право, вот уж лингвистический фокус, является всеобщим, т. е. тотальным. Разве не истинным будем тоталитарное мышление о тотальном? В условиях универсализированной логики всеобщего к избирательного права, разве не странно приписывать универсальную ответственность, свойственную тоталитарной логике?

Связь между всеобщим избирательным правом и практиками универсального приписывания ответственности, то, что я называю тут и дальше по тексту его “тоталитарностью”, можно объяснить через историческое происхождение самих институтов политического представительства. Их формирование в современном виде относится к эпохе буржуазных революций конца XVIII века, прежде всего к событиям во Франции 1789 года. Эти процессы сопровождались масштабной перестройкой социальных и правовых порядков и предполагали мобилизацию значительных масс населения в условиях конфликта и насилия. В этом контексте важно учитывать, что расширение политических прав неразрывно соседствовало с механизмами принуждения и централизованного контроля.

На это обстоятельство указывали и классики марксистской традиции. Так, Фридрих Энгельс в работе «Об авторитете» [6] писал:

Я не хочу сказать тем самым, что Энгельс - великий сталинист (хотя, кто знает, может быть и это тоже), но нельзя не согласится с тем, что трагическое внутреннее напряжение заметно в генезисе либерализма невооружённым взглядом.

Параллельно с политическими реформами развивался и просветительский проект, ориентированный на формирование «рационального» гражданина. Он предполагал существование различий в уровне образования и политической компетентности между различными слоями общества и тем самым вводил педагогическую асимметрию между «просвещающими» и «просвещаемыми». В институциональном измерении это выражалось в стремлении создать универсальные нормы участия, исходящие из предположения о необходимости постепенного «подтягивания» населения к определённому стандарту политической зрелости.

В результате складывается двойственная картина: с одной стороны, утверждается принцип формального равенства и всеобщего участия, с другой - сохраняется представление о неравномерности распределения политической способности и ответственности. Потому все либеральные проекты просвещения, говоря о прекрасных идеях всеобщего равенства, на деле подрывают демократию, насаждая свои идеи, исходя из аксиомы отсталости. Поэтому Ельцин до конца жизни оставался (нео)либералом, даже расстреляв свободолюбивый Съезд Народных Депутатов.

Но мы же с вами знаем, чем обернулись (сейчас уже с очевидностью) благие мечтания об избирательном праве каждого? Универсальная моральная ответственность, налагаемая на каждого экономически неравного с другим человека, порождает на деле ещё более закреплённое законодательно неравенство. СВО начал вполне конкретный клан Малофеева [7], имеющий глубоко корыстные интересы на Украине, но формально каждый олигарх из этого клана имеет точно такой же голос, как и любой сотрудник Пятёрочки. Поэтому и кассир, и Малофеев, оказываются одинаково повинны в действиях своего правительства, хотя один — вообще не имел представления о политике вне голосования, а другой — вложил огромные деньги в раскрутку военной машины. И вот тут украинские националисты оказываются всё-таки не правы, ибо они существуют в мире национализма, а нация — точно такой же конструкт, порождённый буржуазными революциями, вот уж великий урок “Изобретенных традиций” Хосбаума [8].

Таким образом, демократический режим вполне органичным для себя образом толкает людей к деполитизацию и безнаказанному отказу от участия, а либеральная концепция всеобщего избирательного права вводит некий «гражданский долг», по которому логичные следствия демократии объявляются грехами. «Либеральная демократия» победившая во второй половине XX века — вещь внутренне противоречивая, после окончательной победы империализма в 90-ые хитро замаскировавшаяся под что-то, являющееся нормой. И делает она это для одной единственной цели: обманывать и ограблять, сохраняя и увековечивая тысячелетнее неравенство человека человеку.

Допустим, что мы действительно осмысляем глубокую проблематичность, заложенную в самом либеративном проекте просвещения и французской революции, которая, перерождаясь в разных формах, живёт с нами в виде непреложной истины всеобщего изибрательного права. Но не значит ли это, что и марксизм глубоко проблематичен?

Генезис марксизма тесно связан с либеральными и гегельянскими дискуссиями первой половины XIX века. Молодой Гегель, утверждавший свободу и разум в своём раннем творчестве [9], воспринимался и осмыслялся младогегельянцами, особенно наиболее левыми, стремившимися понять диалектику как законы социально-прогрессивного движения. Среди этих кругов был и сам Маркс, рассуждающий в своих “Экономическо-философских рукописях 1844 года” [10] о фундаментальной ошибке своего учителя, связанной с тем, что это не человек отчуждается от всеобщего разума, а разум отчуждается от человека, возвращая тем самым в гегельянские построения жизнь и конкретную соотнесённость с социальной реальностью. Или в своей самой первой статье, комментирующей кое-какое цензурное законодательство, Маркс пишет:

Критикуя мнимый либерализм прусской цензурной инструкции Маркс показывает себя сторонником того самого просветительского разума, о котором мы писали в предыдущем пункте. В целом вся проблематика раннего Маркса сходится с проблематикой либерализма тех лет, борющегося за свободу печати, правда Карл тут идёт по наиболее радикальному пути в рамках парадигмы 1789 года. Даже когда Маркс ссылается на демократов и социалистов, от которых начинает черпать вдохновение после 1843 года, то это Сэн-Симон, говоривший о продолжении и углублении Французской Революции [12], Шарль Фурье, считавшей цивилизацию наступившей в 18 веке эпохой в противовес варварству [13], и прочие.

Ранние тексты Энгельса также демонстрируют близость к либеральной политической повестке. В его первых статьях мы видим:

Через всю свою писательскую деятельность Энгельс пронесёт именно либеральные позиции по всем вопросам, которые не затрагивал напрямую марксизм, будь то: вопрос национальный (особенно славянский), колониальный или парламентский. 

Поэтому Мишель Фуко позже напишет:

Однако такая интерпретация вызывает ряд возражений. Ограничение анализа ранним периодом приводит к искажению общей картины. Бесконечно можно приводить очень даже убедительные доказательства либерального происхождения марксизма, хоть в практическо-политическом, хоть в идейно-теоретическом плане. Но нельзя доказать одного: марксизм порвал с либерализмом.

Взгляд Фуко в этом плане искажён ретроспективным анализмом эпистемы тех лет. Да, ретроспективно мы можем сказать, что социализм, либерализм и консерватизм 19 века - плоть от плоти друг друга и без друг друга не существуют. Но в момент возникновения, оформления и практического отделения марксового движения оно ярко обозначило себя совершенно иным цветом, не влившись потом в полном составе в либерализм и не закончившись с концом 19 века или со смертью Жана-Поля Сартра (как о том мечтал Фуко). Что же марксизм утверждает самостоятельно, в чём состоит его критика буржуазной публики, политической экономии и гегелевской философии права?

В отличие от демократических сен-симонианцев и либеральных младогегельянцев, Маркс объявляет войну “естественной метафизике” [16]. Либеральная идея построена на планомерном развитии и интеграции в человеческое общество разума: мол, система мысли начинает всё более глубоко понимать природу человека как независимого субъекта, формируя с каждым шагом всё более истинную искусственную метафизику, более известную вам, дорогой читатель, как идеологию. Задача либерала лишь в создании системы выражения и защиты интересов каждого собственника, собственника капитала, труда, тела, обладателя своей естественной метафизики. Именно её Маркс и атакует, разбивая эти системы выражения: политэкономию Рикардо и Смита, немецкую идеологию и систему права Гегеля, наконец, утопический социализм.

Маркс утверждает историю как сложный и запутанный процесс, в котором существует множество социальных реальностей. Именно поэтому марксизм открывает миру классовую поляризацию общества, и именно поэтому тезис о классовой борьбе и принципиальном изменении социальной матрицы в будущем становится столь часто атакуемым со стороны среды, откуда вышел сам Маркс когда-то. Именно в этом утверждении кроется незамеченный Фуко разрыв Маркса с преимущественно либеральной эпистемой 19 века. 

Двойственность прочтения Маркса, по удачному выражению И.Валлерстайна [17], проявляется практически в каждой его идее. Например, класс буржуазии он изображает как либерально: как трудоголика в костюме, реализующего позитивную организационную функцию на производстве, так и принципиально иным образом: как нового мирового паразита человечества, непосредственно вышедшего из Ancien Regime, хотя и отрицающего это, всё богатство которого произведено руками наёмных трудовых армий. На историю Маркс тоже всё время смотрит двояко: утверждая прогрессивность частнособственнических, товарных отношений по отношению к земельной ренте, поддерживая либеральные круги абсолютистских монархий, он в то же время недвусмысленно сочувствует и крестьянским движениям, широким народным революциям и ранним коммуналистским проектам гуситов, радикальных реформаторов и первым итальянским профсоюзам. В отношении европейской реальности его взгляд, кажется, почти окончательно порывает с либерализмом к концу его жизни, а вот на мировые окраины - Россию, Индию - он смотрит ещё всё-таки либерально. 

Эта двойственность породит в последующем за Марксом мировом коммунистическом движении постоянное сползание к либеральным идеям под социалистическими лозунгами. Примером этому может послужить и меньшивистско-сталинистская “Теория стадий” [18] о построении всё более правильного капитализма, и поддержка своих правительств в Первой Мировой Войне Плехановым и Каутским, и троцкистская фетишизация внутрипартийных свобод, выраженная в лозунге фракционизма. Однако мы рассмотрим главное, на мой взгляд, последствие этой двоякой природы.

Ленин, в целом, был первым, кто осмелился обрушится на либеральный призрак позади Маркса. Будучи юристом, он пишет такие строки, критикующее всеобщее избирательное право в начале своей книги “Государство и революция” [19]:

Взамен этого у Ленина есть конкретные рассуждения не о всеобщем избирательном праве конкретно, но о буржуазном равенстве политических прав населения:

Ленин прямо признает, что люди рождены неравными: кто-то - в буржуазной семье, а кто-то - в “пролетарской”. Он не стремится выдать и тем, и иным, равное происхождение, а имеет цель создать мир для вторых. Он стоит за уничтожение классов - буржуазия в этот расчёт не входит. Именно поэтому выборы в молодом советском государстве были антилиберальными, невсеобщими. Именно поэтому существовали “лишенцы”. Так утверждалась иная социальная реальность. Это был проблеск марксизма без призрака либерализма за его спиной.

Но были у Ленина и минусы. Подхватив рузвельтовский лозунг, лозунг Версаля о “право на самоопределение народов” Ленин героически вводит его на всей территории советского союза [21]. Сложно осудить его за это, ведь такова была российская действительность, что даже такой лозунг казался в её условиях решительно необычным и революционным. К тому же, молодому советскому государству действительно было легче всего решить периферийный для марксизма национальный вопрос либерально-просветительским рецептом. В этом смысле Ленин всё-таки ортодоксальный марксист, поступивший как завещал Энгельс, в своё время писавший про Польшу или Финляндию.

Какой же марксизм удержал в себе советский проект в своём дальнейшем развёртывании. Вы прекрасно знаете, что в Конституции 1936 всеобщее избирательное право возвращается, правда не под либеральные, а под тоталитарные лозунги (которые оказываются для такого принципа гораздо более органичны). Более того, далее по истории СССР начинает всё чаще провдигать в коминтерне, коминформбюро или даже в своих внутренних делах лозунг антиимпериализма и народно-освободительного движения. Принцип самоопределения народов всё чаще звучит, когда СССР помогает создать Израиль и поддерживает затем Палестину, когда СССР снабжает антиколониальные восстания в Африке или безыдейных революционеров Азии, Центральной Америки. Утверждение принципиального отличия социалистической реальности, утверждение классовой борьбы отходит на второй план из-за политических задач поддержания статуса Великой Державы. Именно социализм, ставший по содержанию антиимпериализмом рузвельтовских лозунгов, социализм, скорее поддерживающий радикальных исламистов против США чем рабочие движения на переферии подменяет собой марксистскую мысль в СССР. К концу истории этого проекта это видно с наибольшей очевидностью: Горбачёв именно под либеральными лозунгами проводил реформы, искренне считая именно это истиной проекта. Он был в этом почти что даже прав, содержательно коммунизм подменили ещё до него. 

В 1991 году потрепел крах марксизм, бывший либеральным антиимпериализмом, народно-свободительный социализм, тоталитарный в своём либерализме социализм стадий и всеобщего избирательного права. Остался жить, ютиться по углам академии или контркультуры, марксизм как критическая теория, утверждающий иные социальные реальности, марксизм живой и антидогматический. Именно такой марксизм нужен сейчас реальности: именно так мы выскочим из эпистемы 19 века, отвоевав не формальность “левого крыла” какого-то буржуазного правительства, а мир из рук буржуазии.

В прошлой главе было кратко упомянуто, как ленинская критика равенства вообще как равенства в первую очередь буржуазного показывает делиберативный потенциал внесенного в марксизм ленинизма. Но что это значит в свете критики всеобщего избирательного права?

Для этого я вспомню одну традицию, вовсе не являющуюся марксистской. Когда Алексис-Шарль-Анри Клерель, граф де Токвиль, французский сторонник конституционной монархии, искренний исследователь и центрист в политических взглядах, посетив США в середине 19 века, решает написать трактат об увиденной им “Демократии”, фактически популяризируя мнение о том, что режим в Америке именно “демократический”. Мы ссылаемся здесь именно на этого буржуазного позитивиста, чтобы увидеть самые истоки одного занятного феномена всеобщего избирательного права (в то время, когда оно было даже не всеобщим, а лишь стремилось к таковому в США). Он пишет:

Алексис де Токвиль, находясь на своей стадии развития мирового духа, может лишь констатировать, что фетишизация равенства внутри системы всеобщего избирательного права “странным образом способствует” концентрации власти в руках “представителей”. Заметив этот феномен, он указывает его конкретные проявления, долго расписывая парадоксы американской демократии.

Однако мы с вами сейчас уже можем анализировать это гораздо более обстоятельное. При господстве принципа всеобщего избирательного права гражданам дается формально равный голос, а политическим силам - формально равное право перетянуть на себя эти самые голоса. В ситуации всеобщего равенства даже малейшая экстравагантность, будь то положительно народные лозунги Непокоренной Франции или агрессивные призывы МЛПГ, колет глаза избирателю: откровенный разговор и реальное решение проблем пугает, инстинктивно подталкивая ко всё тому же сохранению статуса-КВО. Так большинство голосов при формальном равенстве голоса получают ничем не выдающиеся компромиссные фигуры, даже если в обществе созрел запрос на перемены, как то было недавно после революции в Непале. А вот именно на компромиссные фигуры, безыдейных функционеров и серых технократов легче всего влиять крупным буржуазным игрокам. Политик, не опирающийся на чётко выраженную социальную группу, оказывается зависим от тех ресурсов, которые позволяют ему удерживаться в политическом поле: финансирования кампаний, медийной поддержки, экспертной инфраструктуры. Эти ресурсы в капиталистическом обществе сосредоточены у экономически господствующих групп. В результате формально нейтральный и компромиссный политик оказывается структурно ориентирован на интересы именно этих групп.

Всеобщее избирательное право опасно не популизмом и ростом социальной напряженности от политиков, которые берут на себя “волю простого народа”. Оно опасно именно серыми мышами, которые раз за разом берут верх на выборах, раз за разом продавая монополизированному рынку те голоса, которые отданы за них. С каждыми новыми формально всеобщими выборами концентрация власти в руках правящего класса, который и без того до этого господствовал, но теперь делает это ещё сильнее. Так можно дедуктивно прийти к тому, что Алексис де Токвиль лишь точно подметил на самой заре истории всеобщего избирательного права в США.

Само равенство всеобщего избирательного права, таким образом, является особым фреймом, который сразу задает нормы для политики именно буржуазно-либеральной. Это соответствует историческому движению демократических институтов в период капитализма, всё время ставящих особый фрейм своего развития. По Конституции Франции 1791 года выдвигаться по коммунальным спискам могли только мужчины от 21 года, проживающие не менее одного года в округе, от которого избирается [23]. Казалось бы – всё логично, если не считать слово “мужчины”. Понятно, что в те времена такая постановка доступа к праву была обусловлена тогдашней “нормальностью”. И получается, что всеобщее избирательное право было всеобщим по меркам этой самой “нормальности” и могло исключать целые социальные группы. История избирательного права показывает, что универсальность никогда не была абсолютной; она всегда строилась вокруг фигуры «нормального гражданина», а расширение прав представляло собой постепенное включение новых групп в уже существующую рамку. Сейчас избирательное право исключает совсем немного, однако в любом случае следует точно той же логике, которая была дана ей в те годы.

Таким образом, ленинская критика формального равенства получает дополнительное объяснение: равенство политических прав переводит социальное неравенство в менее заметную форму — форму влияния на процесс отбора политических фигур.

Взглянем на те же страны Западной демократии, страны с победившей на данный момент формой неолиберального демократизма, страны, от которых в такой восторг пришёл приехавший туда Андрей Рудой, с критической точки зрения. 

Кажется, что, в отличие от тоталитаризма, митинги и демонстрации, народная солидарность в странах всеобщего избирательного права хотя бы на что-то влияет. Однако на практике здесь возникают множественные парадоксы. Например, в Великоборитании 00-ых ко власти приходят “Новые Лейбористы” во главе с Тони Блэром. К всеобщим выборам 2005-ого года этот премьер министр стал отвратителен всем слоям общества: в новостях его раз за разом называли самым непопулярным политиком эпохи [24]. Тони Блэра уничтожали все: левая группа “Респект” за провальную социальную политику, Либеральные Демократы за продолжение войны в Ираке, консерваторы за подрыв социальной стабильности. Общество действительно кипело. Наступает момент выборов: и Тони Блэр на них преспокойно побеждает, потеряв 5% голосов и сохранив парламентское большинство в Палате общин.

Что это было? Всё очень просто: сама процедура всеобщих выборов является внешним по отношению к активному политическому участию процессом. Как мы помним, демократия подталкивает людей не участвовать, а в момент всеобщих выборов надо наоборот, взять на себя ответственность за всю страну. Но если люди и до этого участвовали в протесте, то выборы всё равно приходят на как-будто бы пустующее место, создавая иллюзию циничного спокойствия. Приходя на избирательный участок, даже самый активный участник митинга до этого думает: “Ну, хорошо. Я протестовал против неудач Тони Блэра. Но не буду же я голосовать за исламистов-коммунистов из Респекта или за богатых либералов? Тони Блэр всё ещё средний, компромиссный вариант”. К моменту выборов протест уже не существует как организованная политическая сила, а существует лишь как совокупность индивидуальных настроений, не имеющих институционального выражения.

Здесь возникает ситуация в стиле люблянской школы психоанализа: дело не в том, что “люди не знают, чего они хотят”, а в том, что они прекрасно всё понимают - Тони Блэр ужасный политик, но при этом продолжают делать то же самое, что делали до этого осознания. Механизм всеобщего избирательного права создаёт именно такой вакуум циничного спокойствия, не давая реальному политическому участию вырваться из оков “либерального демократизма”, заставляя недовольный народ принимать на себя ответственность за то, что они на самом деле не хотели бы. Выборы сейчас - это выбор пути в уже существующей, не выбранной тобою жизни. Современная электоральная демократия функционирует как механизм перевода разнородных форм политической активности — протеста, солидарности, недовольства — в унифицированный акт голосования. В этом акте исчезают различия между интенсивностью участия, радикальностью требований и формами коллективного действия: все они редуцируются к одному выбору из ограниченного набора альтернатив. Таким образом, выборы не продолжают протест, а прерывают его, переводя политическое действие в форму статистического решения.

Однако эта рамка искажает политику в интересах правящего класса не только со стороны избирателя, но и со стороны участника процесса. В 2014 в Испании появляется движение “Podemos” - “Мы можем”. Выражая “подлинный интерес народа” (а на деле, сознательно или совсем нет, выражая интерес большинства этого народа - трудящихся), испанские левые противопоставляют себя “правящему классу” без идеологических различий в нём. Их солидарность была направлена как против социал-демократов, так и против консерваторов. Эффективный левый популизм действительно делает Podemos чем-то вроде истинно антикапиталистической “Солидарности”. Но наступает момент всеобщих выборов: в 2015 они получают более 60-ти мест в парламенте, угрожая традиционным прогнившим социал-демократам. 

Однако стремясь исполнить функцию представительства всех социальных слоёв, поднявшихся проголосовать за Podemos каждый по своим причинам, политика испанских леваков в сенате оказывается ничем не отлична от умеренной социал-демократии. С 2015 их рейтинги неуклонно падали, без надежды вернутся на прежний уровень [25]. Помогала разгрому эдаких новых “новых левых” и реабилитировавшаяся PSOE. Без популизма левакам не попасть в рамку современного демократизма, но из-за популизма леваки оказываются самыми последними центристами, исполняющими инетересы правящего класса даже лучше, чем безумные и эксцентричные правые популисты.

Следующий пример приведёт Славой Жижек:

Электоральное поведение в последующих выборах не привело к институциональному закреплению требований движения - ведь по центру между Трампом и левым популизмом находился именно Макрон. Рамка всеобщего избирательного права вновь убила конкретно рабочее возмущение, не дав никакому социальному прогрессу и шанса продохнуть в системе господства правящего класса. 

И сейчас мы видим новые протесты: Америка, от LA до NY вспыхнула против эксцентричной политики радикализированных правящих кругов, даже избрав своего представителя от “Коалиции рабочих семей”. Каков успех такого вот избирательного решения? Ещё один сторонник Трампа, никак не осудивший блокаду Кубы например, по сути муниципальный прогрессивист без особых левых заскоков [27]. Всеобщее избирательное право вновь погладило по головке протест, канализировав его в форму либерального демократизма, а потому сделав безопасным и совершенно безболезненным для транснациональных корпораций. Всеобщее избирательное право подавляет протест, превращая его в форму, совместимую с воспроизводством буржуазного порядка.

Кажется, будто все пути отмены, изгнания мечты о всеобщем избирательном праве из прогрессивно дискурса, все дороги отказа от этого ужасного как исторически, так и конкретно-политически института, все варианты подобного - ещё хуже, чем всеобщее избирательное право. Действительно, когда мы думаем о мире без всенародного, равного и прямого голосования, мы представляем себе монархию, конституционную монархию Алексиса Де Токвиля, или раннюю буржуазную республику с большим имущественным цензом, бесправием женщин и чернокожих. Появляется коварный, противный запашок Ancien Regime, от которого действительно нас избавил либеральный проект. Такова ловушка конкретно-исторического знания: мы замыкаемся лишь в тех формах, которые с той или иной долей новых технологий можем воспроизвести, повторить.

Кажется, будто нам всем нужна утопия. Поворот левой мысли к утопии - от проекта “Венера” Жака Фреско [28] до Vox Futuri, рекламирующихся на Рабкоре [29], от Жижека до Агамбена, призывающих помыслить новую утопию [30] - всё это явления, которые могли наблюдать мы, левые, на протяжении 10-ых и, совсем уж отчасти, 20-ых годов 21-ого века. Спасибо в т.ч. Б.Ю.Кагарлицкому за то, что в своей книге однажды осмелился возразить этой тенденции, обратя внимание на то, что:

Поэтому в мышлении о не-всеобщем избирательном праве не должно быть ни историцизма, ограничивающего нас рамками прошедших форм демократии и представительства, ни утопизма, отделяющего конкретную практику сегодняшнего дня от далёкого будущего, которого и сам не вполне понимает как достичь. Важным шагом на этом пути могут быть программные видео [32] или статьи НСДР [33], т.к. они являются деятельной частью действительного политического движения, однако с ними вы можете ознакомится отдельно. Я приведу лишь контуры альтернативы и те кусочки конкретного действия, которые можно было бы совершить в ответ на конкретный социальный запрос.

Прежде всего, разрушение всеобщего избирательного права случится по факту возможности голосовать только у трудящихся, работающих по найму или самозанятых. Требование очень конкретное и невероятно социальное, предполагающее гигантские группы лишенцев, но в то же время справедливо определяющее новый господствующий социальный класс. Это ещё не производственная демократия, но вот в политическом отношении важный шаг по продвижению к ней.

Однако ограничения избирательных прав определённым, пусть и самым широким, социальным классом недостаточно. Такое избирательное право фактически остается в становлении всеобщим, если общество стремится к бесклассовой структуре. К тому же такое было прямо сделано в СССР: как мы видим, ненадолго. Очень важно и внутри трудящихся избежать тотального принципа голосования, т.е. провести барьер, границу, между голосующими и не голосующими трудящимися. В то же время этот барьер должен быть строго добровольным: иначе демократия теряет смысл и мы изобретаем иерархию и автократию. Поэтому логичным было бы предположить таким барьером специальное сознание.

Прямо после покушения на принцип всеобщего избирательного права можно было бы начать всеобщие, добровольные и открытые курсы повышения политической грамотности. Современная политология добилась нейтральности, чтобы раз за разом подспудно оправдывать буржуазный режим, однако такая же нейтральность поможет в преподавании политического сознания рядовым трудящимся. Возможность сдать курс экстерном поможет и политическим активистом, которые быстро войдут в ряды голосующих. В будущем курсы могут быть расширены став, к примеру, добровольным спецкурсом расширенного обществоведения в старших классах школы. К первым выборам число голосующих будет небольшим, однако система постепенно накопит именно те 51-60% людей, которые действительно заинтересованы в политике, никак не претендуя на умы “равнодушных” и не загоняя бюджетников ради всеобщего гражданского долга.

Что же остается остальным людям? Неужели они никак не могут повлиять на свою жизнь? Те, кто не выбирают участвовать в федеральной политике, отказываясь проходить курсы политического сознания, добровольно “замыкаются в круге собственного “Я”, по меткому выражению Г.В.Ф.Гегеля [34], а следовательно им должно быть позволено влиять на частную жизнь местных коллективов. Вакуум массового политического действия логично было бы заполнить делиберативными формами демократии, аполитичным участием в своей, конкретной местной жизни. В городах это домовые комитеты и товарищества собственников жилья, общественные советы парков или иных объектов городской инфраструктуры, садовые некоммерческие товарищества и аграрные советы на селе, студенческие советы или профсоюзы. Все эти формы участия будут являтся приемлемыми для людей, которые последовали своей демократической логике и отказались от участия, но в то же время оставят широкое пространство для функционирования. Всё это - делиберативное местное самоуправление, аполитичная муниципальное действие, будет доступно всем и каждому, даже отказавшимся от участию в федеральной политике.

А потому, в связи с этой моделью, прямо сейчас логично делать двойственные усилия. С одной стороны - повышать политическую грамотность, сознательность и активность людей, не покушаясь на их возможность гражданского не-участия, но в то же время настойчиво призывая к действию. С другой - работать с уже существующими формами низовых аполитичных проявлений солидарности и развивать их: гаражные кооперативы, рыболовецкие чаты, сообщества дачников или аграрные советы - прекрасная форма, в будущем будет доступная и полезная для каждого.

Отказ от всеобщего избирательного права в этом свете обнаруживает себя, конечно, как крушение либеральных надежд и мечтаний, которыми, к большому сожалению, всё ещё пропитаны наши, живущие в невыносимой современности, души. Однако с другой стороны это - учреждение новой социальной реальности, о которой пока приходится видеть лишь видения.

Что такое вы только что прочитали? Зачем, к чему всё это было? Является ли данный текст учреждением нового тезиса новгородской школы метамарксизма или лишь не вполне понимающими Гегеля заметками на полях Платона - сказать трудно. А вот цель у текста вполне себе есть.

Марксисты, левые, учреждая новые социальные реальности, оказываются в плену тех концептов, которые подарила им совершенно иная эпоха со своими задачами. Мы не думаем, конструируя альтернативу, над тем, а ушли ли мы достаточно далеко от нынешнего момента. Наши мечты всё ещё либеральные: они закованы в оковы революционного якобинства и аналогий с буржуазными революциями. Даже критика такого, по сути, неработающего и, по прошествие лет, дурно пахнущего института как либеральная демократия, основанная именно на всеобщем избирательном праве, прежде всего вызывает отвращение и критику. Лишь у немногих получается заглянуть за пелену, увидев делиберативный проект.

Мне кажется, марксизм именно как критическая теория должен безжалостно критиковать не только лишь то, что и так признаётся прискорбным явлением любой политической силой - кризисы, войны, коррупцию. Марксизму стоит подвергнуть безжалостной, переучредждающей критике все стороны общества. Тогда мы, быть может, научимся мечтать не совсем по-либеральному. В этом смысл интеллектуальной провокации, отрицающей котиков и цветочки современной жизни.

Что значит отказаться от всеобщего избирательного права? Это значит пройти сквозь него, преодолев со всеми отрицательными, но и, прежде всего, положительными сторонами. Из этого вовсе не выходит поддержка авторитарных режимов, тех, которые намеренно выступают против демократии. Грамши отмечал, что опыт либерализма «может быть превзойден только после того, как исчерпает себя» [35] - только пройдя сквозь либеральный демократизм можно достигнуть демократии, к которой мы стремимся. 

Дни всеобщего избирательного права, похоже, действительно сочтены. Но не потому, что кто-то однажды отменит выборы или распустит парламенты. Нет, скорее потому, что сама социальная реальность всё чаще выходит за пределы той формы политики, которую они предполагают. Всеобщее избирательное право было исторической формой включения масс в управление буржуазным обществом, формой, которая одновременно давала участие и ограничивала его рамками представительства, равенства голосов и периодического выбора между уже существующими альтернативами. Но по мере того как социальные противоречия перестают помещаться в эту процедуру, она всё больше начинает работать не как механизм выражения воли, а как механизм её переработки, охлаждения и возвращения обществу в безопасной для существующего порядка форме. И тогда вопрос встаёт уже не о том, голосовать или не голосовать, сохранять или отменять всеобщее избирательное право, а о другом: какая форма политического действия способна не только выражать недовольство, но и создавать новую социальную реальность, не сводимую к выбору из предложенного. Именно с этого вопроса, а не с вопроса о правильном голосовании, и начинается политика будущего.